Никто никогда не был виноват в боли Харли. Ни семья, ни друзья, ни социум. Никто её не ломал, не приковывал к себе цепью. Идущих по краю никто никогда не толкает. Она сама всегда выбирала бойню. Поэтому, наверно, влюбилась в Джокера. Вросла в него, не вырвать, не отрезать скальпелем, даже лазерами не выжечь. Она чувствует его руки на своей шее, даже когда его рядом нет. Ни одна амнезия не достанет его из её головы. Она переняла всего его слова, рифмы, стала его отражением, на ней огнём выжжено его имя. Харли не бросит Джея никогда, восстанет против целого мира, будет до бесконечности ждать, залечивать его раны.
Джокер говорит, что не будет её никогда, но снова бросается на это мясо, как стая голодных псов. Что-то в этом хаосе его держит. И не понял бы этого, если бы Харли не исчезла однажды. Вышла в магазин за сигаретами и не вернулась. Сначала накрыло радостью, потом начался ад. Хотелось отстрелить себе полбашни, лишь бы забыть. Она вернулась спустя месяц, снова начала ластиться к нему, словно собачонка, а он просто сказал ей: "Бесишь".
Бывают дни, когда Джокер позволяет любить себя. Разрешает сидеть на коленях, заглядывать в тёмные глаза, отливающие перламутром, целовать до боли в скулах. В такие дни Джей не оставляет синяков на белоснежной коже Харли. Они остаются дома, едят мороженое со вкусом черешни, смотрят фильмы, слушают музыку, становятся менее безумными, закрываются в собственном, уютном мирке.
В один из таких дней Харли упрашивает Джея посмотреть мелодраму, и он соглашается, что уж тут. Харли рыдает, словно боль эта вся её, Джокер ухмыляется, гогочет, называет её истеричкой. Потом ссора, после которой летит всё, что плохо лежит, в окно, друг в друга. Джокер спускает бретельки топа, руками скользит по бёдрам, а Харли хочется взвыть, но при этом остаться гордой, раствориться в нём, расплакаться от бессилья. Прижимается крепче, думает: "Ну за что мне этот глубокий омут?" Он ей не по зубам, а она ему – на один укус. Нечем дышать, в комнате накурено, не проветрено со вчера. Харли кутается в простынь, подходит к окну, распахивает настежь, и плевать, что на улице глубокая осень, ветер воет, ломает деревья, ломаются люди. Джокер подходит сзади, шепчет на ухо: "Не скучай, Тыковка", – невесомо целует в макушку и уходит, а она рассыпается пеплом его костров.
Харли ненавидит последующие дни. Джей ничего не говорит, даже не смеётся, только бьёт методично, до хруста и стонов сквозь сжатые зубы. Харли представляет себя садом, где Джокер засаживает всё своими сорняками, ломает ветви деревьев, растаптывает своими тяжёлыми ботинками её самые красивые цветы, фонтанами черепков разлетаются в стороны глиняные горшки, засыпает её любимое озеро землёй, как делают это с могилами. Он ломает её, разбивает, дробит, располосывает, вспаривает. Этим актом совершенного безумия уничтожает малейшую мысль о взаимной любви. Боль смывает улицы, города, континенты. Рай меняется местами с адом, земля – с небом. Харли горит. Пепел у неё внутри, на щеках, на руках, на веках. Своей ненавистью Джокер выбивает все воспоминания о тех днях и ночах, когда позволял себя любить. Дышит прерывисто, хрипло, со свистом. Всё заметает, заносит, покрывается первым снегом, всё больше и больше. Харли замыкается в себе, её корчит, грудь разворачивает, как никогда, слёзы текут, выкипают на щеках, якори тянут на дно. Джокер уходит, жар не спадает. Харли пребывает в бреду, за окном метель уже воет волком брошенным, этот волк скулит, просит впустить его в дом, скребётся в деревянные доски. Ей кажется, что щепки летят в разные стороны, всё вокруг плавится, стены рушатся, свет обращается тьмой. Вой не смолкает ни на секунду, звучит в сердечной мышце, барабанных перепонках, где-то очень глубоко внутри. Мгновение. Темнота.
