Аве

НеспрАведливости священные

Инквизиции священной
Кострище пламенно горит:
На центре площади Безгреший
Пленённая одна сидит.
И власы вьются на ветру,
И солнце в небе красное
Ярко светит поутру.
Над площадью прекрасною
Возвышается дворец,
Его своды и колонны…
В деву, мол, вселился бес,
Дьявола слуга покорный.
Голубые той глаза
Не злились, да и не рыдали:
В них правда горестно плыла.
Флаг взвивался на морали;
Люд столпился, окружа…
И грязными кидал словами.
Рыжеволосая ж была легка
И лик был полон той смешками.
Заговорили свысока,
Из мегафона на столбе:
«Вниманья! Говорят Верха!
Ты уши навостри себе!
Эта ведунья предала
Нашу вечную свободу!
Аве везде! Аве всегда!
Голову не несть уроду!»
Обвинённая назад шагнула,
Опустила подбородок.
Улыбка на лице плыла…
И, крикнув «Черти!» напоследок,
Та пронзена была стрелой,
Что прилетела свысока
И, под народа громкий вой,
Сквозь спину ведьму ту убила.
В толпе стоял герой и наш:
Его толкнули во плечо,
Чтоб тоже поддержал он клич.
Джейси́ поспешно же ушёл,
ЗАвернувшись в капюшон,
Сложил бумаги пополам.
Слышен колокольный звон
И чуешь гулом по ушам:
«Аве всегда! Аве Верха!
И солнце в небе красное!
Пусть зов наш слышится всегда,
Над площадью прекрасною!»
Направился Джейси наш вдаль,
На предместье города,
Там его покорно ждал
Его домишко крохотный.
Он зашёл, встряхнул пальто,
Мокрые снял мокасины,
Выругался. Лёг пластом
На своём стареньком диване.
Все эти «Аве» в затылке звенели,
Ну а глаза слипались уже.
Последние тридцать четыре недели
Он себя чувствовал, как подшофе…
Уснул он. И снилось, конечно, ему,
Что солнце красно горестью,
Что волос рыжий поверху
Летел над гулкой площадью,
Что сам Джейси на башне был,
И плащ же на ветру развился,
Тот локон он пылающий ловил,
И пламень во руке вмиг разгорелся:
Он разнёсся тихим воплем
Сердечной муки по углам,
И мёртвой ведьмы тихим гласом
Открыл кому-нибудь глаза…
Открыл глаза уж и Джейси.
Птицы за окнами не пели,
На работу по пути
Солнца лучики не грели.
На заводе  ̶  тот же мрак.
Механический процесс:
Сделай так и сделай сяк…
Цивилизации регресс!
«Прогресс! Прогресс!»  ̶
Толпа кричала,
«Лишь Прогресс имеет вес!
От конца и до начала!»
Удивительно, нАверно, чужды
Были эти строчечки
Лишь только нашему Джейси.
Так казалось, точней же.
«Аве, Аве и салют!»
Руки вот уже устали…
«Те, кто честь и берегут  ̶
Трудятся Верхам во благо!»
Сердца стук,
В горле ком;
Тяжкий груз
Всем знаком…
Вновь вернулся он домой.
Снова сон, о, сладкий сон!
Там не серый Благострой!
Голос… Тих, но сладок он…
Дурь! Коварство! Жалкий бред!
Верхам служить обязан всяк
Непрекословно и без бед,
«А иначе  ̶  в холодняк!»
В холодном поту, тяжко дыша,
Проснулся Джейси в гуле ночном.
Бешено пульс бьётся в висках,
И мысль вертится лишь об одном:
«Горе мне, горе, коль я не люблю
Партийный Верхов человеческий строй!
Напрасно же рыжим я цветом кормлю
Мечтанья свои под грешной луной!»
Он выпил воды;
Попытался уснуть.
На глазах синяки  ̶
Невежества путь.
Так он бессонно
До утра пролежал.
С кровати встал громко,
Продравши глаза,
В зеркало в ванной, зевнув, заглянул,
Увидел там он очень бледную,
Будто ту кто-то натянул,
Он кожу лишь свою.
Глобальных партий перемен,
Обид вселенских на людей,
И даже горя до колен
Не отражалось в нём совсем.
Не в силе стекляшка отразить
И рыжий рёв в сердце его,
Не сможет в душу жар вселить
И холод. Больше ничего.
«Глупый прибор,»  ̶  подумал он
И на кухню же побрёл,
Прибор тем был не возмущён.
Джейси себе и изобрёл
Рецепт такой прекрасной кофы,
Что заставляла по утрам
Его избавиться от дрёмы.
Примерно сахара сто грамм…
Он нехотя надел носки
И повязку на руке.
Шляпа, зонт  ̶  последние штрихи.
А солнце в небе красное.
Закрыл глаза.
«Ты справишься.»
И пошагал,
Головой вертя.
И песню тихо напевал
О клевете, де, по углам,
И лишь тогда он перестал,
Шикнул когда какой-то хам.
Он работал, не смотря:
Всё думал он о волосах
Рыжих, да и про себя
И свой Верхов вселенский страх,
Что застыл над головой
Тяжким отчаяния нимбом,
Создавая пред собой
Дорогу к выжженному лимбу,
И туманом он затмил
Иные всякие пути,
Известно, кто не увидал  ̶
Тому топтаться суждено в грязи,
«Кто слеп  ̶  тот слаб,»  ̶
Джейси считал,
Но молвили Верха
Отнюдь не так:
Коль слеп ты,
То мудрец!
Пускай и в клетке,
Но творец.
От раздумий освободил
Его коллега, подойдя,
И на ухо говорил
«Сегодня казнь новая.»
Пойти? То ли вопрос!?
Естественно Джейси пойдёт.
Ещё с времён, когда он рос,
По коже лился хладный пот
От зрелища ужасного сего,
Но не смотреть было никак:
Верха добились же того,
Чтобы знал каждый простак,
Что ждёт его в конце концов,
Если будет против он
И что не быть свободным от оков.
А солнце в небе красное:
Закончился рабочий день,
И, будто жуки на свет,
Пошли рабочие, превозмогая лень,
Смотреть на площади балет
Прекрасных сводов у дворца,
На осуждённого, возможно,
Совсем за просто так агнца.
Средь площади стоял безмолвный
Парень, где-то тринадцати лет,
Он взглядом землю провожал
И Землю, что хранит секрет
Того, что ж он там натворил.
Стоят; у парня руки в кулаках,
Он дышит гордо и спокойно,
Как поборовши всякий страх,
И держится довольно вольно.
И ждёт тут каждый приговор,
Даже «виновник» торжества
Уже, будто, устанет скоро
Стоять, как какая-то зверушка
Под жадным взглядом большинства,
И вот, когда уже соскучиться успели,
Вдруг заговорили свысока:
«Аве Верха! И Аве крови!
Приговорён сегодня к эшафоту
Ужасный жулик и скупой транжира
За совращенье целой роты
Плодами сочными инжира!»
Переглянулись горожане,
Мол, что во всём этом не так?
Через секунду закричали:
«Аве! Аве, скажет всяк!
Голову ему не несть,
Коли страшен грех его!»
Джейси же было не до вести
О убийстве скором мальчика того.
«Инжир. Убьют. И совратил.»
Бредовей не слыхал он в жизни…
Но снова мегафон заговорил:
«За предательство отчизны
Такой величины огромной
Достоин ссылки мальчуган!
Однако это грех его не главный;
Он просто злостный хулиган!
Достоин смерти он за то,
Что песни смел он распевать!
Не одобренные, что!
А смел иными забавлять!»
Парень поднял руку в кулаке,
И выстрел раздался…
Закрыла собой налегке
Мальчика женщина, силя себя,
Охнули тихо люди в толпе,
Упала та женщина, томно скорбя.
Кровь на её омертвелом лице.
Мальчик к ней сел: «Мама! Ох, мама моя!»
Лик той в ладони он бережно брал.
Встал. И пальцем он холодно
На дворец, злость свою не держа, указал.
Вдогонку стрела прилетела ещё одна.
«Только бежать. Нужно домой.»  ̶
Лишь думал Джейси.
Будто сердце пробило этой стрелой
Его самого. А «колпаки»
Сзади пугали кличем своим.
Ах, о колпаках… Люди они,
Что, конечно, под сомненьем,
Которые Верхам служили
Напрямую, безусловно.
Их узнать по колпакам,
Что, конечно же, понятно.
Колпакам чрезмерно длинным…
Занимались же они
В основном и только тем,
Что ненавидели людей,
Брили рыжих они «ведьм»
И сжигали всех подряд…
Наш Джейси ж домой пришёл:
Одежду всю повесил в ряд,
Под душ горячий… Перевёл
Пару текстов с языка,
Который, видимо, сам лишь знал,
Съел на ужин агнца,
А потом несладко спал.
Когда он глаза сонно раскрыл,
Мысль пылала в карих глазах.
Её он хоть и частично забыл,
Но записал её впопыхах
В чёрный-пречёрный блокнот:
Низь и рыжь единиться должны;
Марии и Жанны скорбный оплот
В общих страданьях искуплены.
И  будет у них общество;
Тайное, конечно же,
Потому как страх его
Никуда не делся. Уже
Знал Джейси: не сдастся он,
Хоть сомнений были горы,
Хоть он был и не силён,
Но уверен: почтены
Будут предками они,
Хоть и станет Брутом грешный,
Но в душе он сохранит
Верность прАведности безумной.
Что же, такие дела,
Как инквизиция священная
Против инквизиторов, всегда
Должны делаться командою.
Только вот друзей у нашего героя,
Как и тех, кто думал так, как он
Не было, по правде говоря.
Потому боялся тот,
Что совсем сошёл с ума;
Что никто не согласится с ним,
Что голова его больна,
А мыслит он и ни о чём…
Стоит ли? Стоит!
Это, разве, можно посчитать вопросом?
Джейси, себя, пусть, и боит
И не уверен ни о чём,
Но никогда не сможет потерпеть
НеспрАведливости безмолвной.
Да будет тьма; пусть будет песнь,
Пусть будет бес! А лжи кровавой  ̶
Нет.
С чего б ему всё то начать…
Вот это да вопрос!
Надо бы ещё сказать,
Что Джейси наш перенёс
На шкуре пробитой своей
Полно всего.
Но эдаких мыслей…
Было нелегко
Напречь в своей глАве
Такую думу о началах,
Замечая о себе,
Что разумеет он немного.
Начал Джейси ж тут вспоминать,
С кем общался хорошо,
Чтоб было тому, с кем начинать
Благородно своё дело.
План же был его таков:
Всех невинно осуждённых
Спасти, ну, как-то, от оков.
Поющих, рыжих… Всех рабочих,
Что страдают от Их гнёта!
НАверно, правда, смысла в этом нет,
Ведь для рабочих же тех так прекрасна
Мысль о гниении в земле
Проблем, запретов исполин:
Им это даже нравится, похоже,
Как лгут им гордо короли
И как льют кровь безвинной кожи.
Аве крови, Аве и салют.
К сожаленью , незабвенно
Люди жизни берегут,
Теряя смысл их одновременно:
Порою упираются в тоску,
Но всё равно день ото дня
Они кивают Вершинствам.
Вы не оставите меня;
Священной ненависти храм
Свой свет излил на белый свет,
И люди верят этой лампе
Искусственной, а тьмы боятся, ведь
На этом строится их впечатление о доме.
Джейси же наш терялся в размышленьи
И сквозь памяти бессмысленный туман
Он вспоминал о том моменте,
Как зародился его план.
Немного времени прошло,
Меньше суток, если точней,
Но знал уже тогда он всё,
Когда подошёл один из людей,
Работавших с ним в цехе одном
И на ухо шепнул он о казни ему.
Знал Джейси же и о том,
Что тот коллега тоже, ну…
Не сказать, что он фанат
Всех этих казней жесточайших.
Такому товарищу Джейси бы и рад,
Но общений постоянных
Не было с тем никогда.
Он вообще, как будто, избегает
Не только Джейси, а всех и вся.
Да и сам Джейси, чего таить,
Не стремился никогда к общенью с тем,
Однако, раз такая стать,
То нужно сблизиться со ним.
И пройдёт ученье Джейси по домам;
И покачнувшись на холодном ветру,
Да будет тьма.
С неба горе серое я уберу:
Вот солнце видно,
И не красное оно совсем.
К отмене отмены
Пора привыкнуть всем.
Кострище пламенно горит.
У самой площади, на колокольне,
Дух ведьмы поутру сидит
И мальчика нежно обнимет;
Свет зари их и сожжёт,
Но они ж живут в сердцах!
Им времён не нужен счёт.
Вечно свят их верный прах,
Как и раней умертвлённых.
Пусть, читатель, и не знаешь
Ты хоть что-нибудь о них,
Но с горем на сердце отныне вспоминаешь.
Аве и салют! Аве дворцам:
Все несогласные для них  ̶  уроды,
Ведь увидеть трудно дуракам
Природу истинной свободы.
Что при рожденьи приобрёл,
Тебе должно быть несудимым:
Будь ты рыж иль будь ты чёрн,
На пути равны невзгоды
Всем. Должны быть. Но Верха
Презирают всяческие группы,
Смотрят на челядь свысока,
Для них в целом малы люди.
Вокруг колпаков те воздыхают,
Позволяют… Запрещают ничего.
В людей же с гордостью плюют:
Меньшинствам не нужно естество.
Слёз не вынесть матерей,
Что будущего не видят,
Чьих убили и детей.
Но Верха не ненавидят!
Глупость? Доверье? Простота?
Оправдания им нет.
Пусть их ноша велика,
Сами не видят её. Бред!
Кому политика важней себя,
Важней собственного ребёнка  ̶
Невежды те, скажу я, не скорбя,
И невежи. «Жмёт корона,»  ̶
Говорят нам люди, что её и не носили,
Но желают ту носить.
Когда тебя не спросили,
Не стоит кривды говорить.
Для Джейси не составляло
Никогда особого труда
Общения с людьми начало.
Вот и нынче как всегда:
С коллегой он заговорил,
Оставшись с ним наедине,
В глазах того огонь горел;
Он проникнулся идеей.
Хорошо, теперь, пускай, их двое:
Коллега и Джейси.
Повести бы за собою
Фракции толпы…
Мыслить рано о великом.
Мессиями ещё успеют стать.
Джейси всё думал об одном:
Чтоб хоть его не потерять.
Не потерять бы и себя:
Голова уже кипела,
Столько ситуаций оценя,
Джейси наш песню напевал, а
Наш коллега на столе
Сидел, голову свою склонив,
Ручку он вертел в руке
И на закат смотрел задумчив.
В одно окно смотрели двое:
Когда один узрел пейзаж, но
Другой видал совсем иное.
Вдалеке виднелся важный,
Сводами сверкаючи, дворец.
Белой готикой лилась в нём кровь
Золотая, священную неся о чём-то весть;
И во дворце том воцарялась вновь
Лишь тишина душевной чистоты.
Напротив смотрела на Джейси с коллегой
Через пол города с верхов дворцовой башни
Принцесса, ты той имени не знай,
И над городом вздыхала понапрасну.
Упала ночь на плечи свысока.
Она направилась на цыпочках по замку,
И свет луны лился на ту издалека…
По лестницам ветвящимся,
Себя закутав в простыню,
Пробралась принцесса, оглядясь,
К запертому верхнему этажу.
Доставала шпильку
Из запутанных волос,
Отворяла высокую
Дверь, на которой рос
Паутиной дом паучий,
Дверь тихонько проскрипела,
Извинилась принцесса беззвучно
Перед паучками и прошла
Внутрь тёмной комнаты,
Зажгла в руке своей фонарь,
Посморели с высоты
На неё две статуи, а жар
Внутри девушку продрал.
Мемориалы те в зале стояли
Её родителей. Помнится бал
Последний, где те танцевали…
Колокола вдруг прозвенели недалёко,
Услышала наследница быстрые шаги
По каменной лестнице, а скоро
Стражники и в зал тот забегли.
Пока принцессу к выходу тащили,
Та лишь одно успела увидать:
Под самым потолком, за статуей великой
Выгравирована в стене печать
Королевская, ну а под ней
Что-то написано…
Надпись златая сверкала от огней
Факельных, коих принесено
Только что стражей было с десяток,
Но не успела что-то разобрать,
Как перед носом принцессы замóк
Закрыли и стали дверь подпирать.
Принцесса топала ногой
И о неуважении кричала,
Потопала до комнаты своей,
Служанку о чае в постель попросила.
Солнечным светом зарятся покои:
Цвета осени тихие оконным бризом
Перелетели через занАвески
До ложа наследницы заспанной.
Ложь это, конечно, ведь ту разбудил
Вовсе не Зефир, взъярённый поутру,
А гонор Верхов на весь город трубил,
Соответственно, тем более по самому
Замку и стенам звенели его
Песни о солнце и о достаточности,
О успехах себя, неудачах иного…
Песни, впрочем, таковы были все.
Принцесса сдвинула брови рукою,
Привстала на локтях,
Села. Огляделась по покою.
Головная боль в висках,
Да, так; «С самого утра,»  ̶
Подумала девчушка, встрепенулась.
На завтрак была подана икра
(Конечно, в баночке «Заря»),
С десяток круассанов, тут уж, быть может,
«Пусть едят торты,»  ̶  можно сказать,
Однако принцессе то не подходит
Нашей, тошна ей, дескать,
Вся эта гламурность и кружева,
Свечи зелёные со лавандой.
Может, всё б это хотела она,
Но лучше бы в гроб унесла за собой
Ревнивых винтажей красу,
Чем наслаждаться ею;
Лоррейн бы тихо здесь кивнул…
Принцессы сердце греет
Больше вид с балкона на столицу,
Старых книг заманчивый огонь,
Пока что не сожжённых ни к чему,
Ну и, конечно, чайный полусон.
Дьявольский цветок кружится в мерном танце,
Пусть её имя в песнях звучит,
Как она легка да как краснó солнце.
Слеп до клевет остывший посполит:
Она осознавала, что является лицом
Самоличным, горестно, Верхов!
Но и видела очами собственными о том,
Что она лишь маска средь фарфоровых оков
Для тех, кто словом не обмолвившись пустым
С показанной властью, то есть, с ней,
Деял жандармами кресты
На всём, что создавалось королей
Династиями веков испокон!
Позор и анафема! Сквернь в томный гроб
Предшествующих и грядущих корон.
Вес у трона, как у блох!
Я недавно увидал человека одного,
Что кричал о правильном, но слишком,
Слишком громкими были слова его.
И понимаю я об одном:
Для вас я и есть этот дурак.
Суть, однако же, не в том,
Говорю я как,
А, по-моему, о чём:
Книга моя  ̶  зеркало,
Не меня, а вас самих.
Если отражение вам думается криво,
Не пеняйте на иных;
Не вините и меня,
Громкими словами
Докричаться до души я
Вам хочу, а кроме
Письм моих вы видите себя
Через призму восклицанья знаков,
Через Джейси; через меня.
Сумеречный томный Краков
Позавидовал б красе
Столичного заката.
На краю света, на предместье
Всегда видна задаром
Солнца жизнь, истощённая днём.
Джейси и коллега прощались украдкой.
Сердце плыло леденящим огнём,
Небо плыло алою краской.
Ах, Джейси, Джейси!
Не умрёшь ли за меня?
Светом утренней звезды,
Тяжкой скуки кислого дня
Вера мстит и вера лжёт
Зачастую, не скрывая.
Душ накренённый полёт
Чистого и светлого края
К правде не стремился никогда,
А месть для них и не губительна порою,
Но этим Джейси не кичился ни раза.
Тяжко строить ценности в устоях,
Сформировавшихся веками,
А точнее, лет за десять,
Конкуренция  ̶  она такова, и
Даже если конкурирует плесень.
Сто ит поговорить нам ныне о коллеге,
Так как даже о принцессе знаем
Больше с вами мы, чем время
Требует. Что ж, он работает, не уставая…
Прерву сию молву о мелочах,
Чтобы о мелочах замолвить:
Люблю я их замечать впопыхах,
Остановившись, чудеса видеть
В жизни, что и состоит
Из этих самых пустяков.
Мы не видим их, а стóит!
Из них состоит наша кровь,
Мы сами. Незначительны они,
Но всё равно всего важней,
Не замечая смены их,
Можно пропустить всю жизнь. А
Также эти мелочи нам помогут
Понять понемножечку другого:
Например, и того же коллегу…
Что ж, тогда начнём с простого:
Домосед, сердцеед, вероломный
Деятель. Отстранён, худ, прост, ленив,
Видит душу в сердцах каменных.
Кинолюбитель он, терпелив,
Водит собаку гулять по утрам,
Рисует, хоть говорит, что не умеет…
Не нужен ему человечества храм,
В общем, мало кому доверяет.
Немного верит кому и принцесса,
Живущая на самом деле,
Не так далеко, но далеко так
Их положение в жизни,
Что, вероятно, они
Не встретились бы никогда
Под светом луны, только если…
Я забегаю вперёд, ах да.
Что ж, тогда настало время рассказать
Вам истории моей
Главную часть и фасад,
(Что пришли ко мне во сне),
Приступим. Ранним утром, как всегда
Вставала принцесса наша с постели.
В тот день были заперты замка врата,
Как и последние несколько лет.
Служанка говорила ей о том,
Же вызывает её регент ко себе,
Чтоб говорить, предсказывается, о чужом
Дворце, чужой любви и нрАве.
После завтрака сытного
Принцесса поплелась по коридорам
Замка своего древнего.
Красный ковёр; честь коронам:
Картины по стенам висят
Безмолвно, хотя остановившись,
Можно, нАверно, услышать, о чём говорят.
Она торопится. Ей не до слушаний.
Скрип двери, полумрачный зал,
На троне властно восседает
Родителей её, когда-то,
Регент. Жезл вертит он в руке
От скуки, как мне думается,
Горд лик его и горестен враг.
Собрания начинается.
Чрез минуту было так:
Принцессу стража выпнула из зала,
Громко хлопнув дверью,
К этому она, кажется, уже привыкла.
Уж я вам поведаю:
Направлена принцесса, как послом,
В соседнюю страну на званый бал.
«Вздор!»  ̶  говорила она слугам,
Выбирая платья. «Сам
Этот регент пусть туда езжает!»
На следующий день после в поезде ночи
Принцесса в вопросах уже разбиралась
Не особо важных, но особенно долгих
И муторных. Бал! Ах, да какие
Там могут быть танцы, когда
Её по приезде провели в
Залу, где встреч череда…
Ночью тёмной в небе безмолвна
Светит луна одинокая.
Ах, принцесса, если б ты знала,
Что, вернувшись, ты изгнанной
Из своего же дворца окажешься вдруг!
Хотя, что же «вдруг»… Конечно, она
Подозревала об этом давно. Тут
Регент захватит высшую власть,
Принцесса стоит одна у ворот
Собственного замка,
Дождь на голову ей льёт.
И не останется одна
Плакать она на троне своём,
И не свергнет её народная армия,
И не поведут её на эшафот…
Эх, ну что за скука безмолвная!
«Аве, Аве гордецам!»  ̶
Кричала экс-принцесса к цитадели.
Обернулась резко она назад
И врезалась в бегущего по площади
В дождевом плаще жёлтого цвета,
С повязкою поверх него…
Джейси. «Прошу прощенья,
Ваше Высочество.»
«Приказываю, отведи меня в тёплое место!
Этот дождь и эти…» «Так что же,
Замок от вас всего в паре шагов.»
«Веди меня скорее, объясню позже.»
Как тесен мир, так широк мрак
В сердце уже не наследницы.
Идти за слугою простым впопыхах  ̶
Это условия пленницы!
Хотя и выбор невелик.
Коль ведёт  ̶  то приютит.
Ливень уж понемногу стих.
Джейси ж наш в мыслях в панике:
Хотел он прийти в дом, как обычно,
Возглавить собранье с коллегой и парой
Новичков, которых тот нашёл…
Теперь он принцессу проводит домой!
С чем боролся, в то наступил,
Тут уж точно.
Коллега им молча чаю налил,
Принцессе принёс покрывало.
Молчали. Коллега проводил на улицу
Людей, желавших к ним вступить,
Сел напротив. О, кошмар наяву!
За одним столом спокойно сидят
Оппозиционер и лидер-диктатор…
Комедия! Фарс! Не иначе.
Даже земель великая матерь
Распахнула бы здесь свои очи.
«Что ж, принцесса,»  ̶
Начал коллега говорить.
«Время настало рассказа
Тебе своего объяснить.»
«Вправду, ты обещала,»  ̶  Джейси
Согласился с коллегой.
«Ах, господа, знала б я коли
О тайне вам неведомой!
Однако, если вы полагаете, что
Мне известно всё, то поведаю я
Вам, о чём знаю сама, конкретно:
С замком визави стояв,
В замешательстве была, ежели честно,
Но я понимала, что это произойдёт
Когда-то, рано или же поздно;
Что из замка меня непременно изгонят.
Принадлежит на деле не мне
Власть самодержавная.
Регент правит столько лет,
Сколько на свете жива я.
Он узурпировал всё, всех, меня,
Не подпуская никогда к трону.
Он всё это время был у руля!
Для виду оставили лишь мне корону
И выгоды. Фактически же
Корона эфемерна была моя
И фантомна. Теперь уже
Всё это неважно совсем для меня,
Коль я не принцесса отныне.»
Джейси смотрел сочувственно,
Коллега в замешательстве,
Стараясь казаться ответственным.
Средь гор, в долине освещённой,
Стоит замок, которому не равных
В красоте величественной.
Площадь; Множество домов округ безмолвных;
Город. Институт прАведности
Древних королей нерушим,
Но разрушен. Клеветной гордостью
Ныне Верха смотрят с вершин.
Леса и поля величавой страны
Горят пожарами трепетной лжи.
Будут вспрянувшие почтены
В честь королей тех древности,
Чью кровь осквернили те вруны,
Во дворце сидящие во время
Наше. Будто проблемы их страны
Принадлежат лишь нам.
Песнь веры новой эры,
Лик народу показав
Господ и Паней, тихой лирой
Лики те обезглавит.
Сердце рвётся со душой!
Пускай это и будет не отважно:
Чтобы обрести покой,
Порой лишиться его нужно.
Плесневеет флаг над башней,
Что держится, напомню, на морали,
(Шпиль для нас не так уж важен),
Зато врата крепки замка сталью!
Челядь хоть попыток не делала
Сломить их, но не пресечь Верхам свой страх,
В отличие от прав людских, а
Значит, может, и не далёк так крах…
Смотрит глаз небесный, прослезясь
Кровью, видит всё и знает также всё.
Священная проходит мимо осень,
Смеясь небесному в лицо.
Стирает память медленная слава,
Меняемая мелочами целиком,
Мы в ней, к несчастию, не замечаем
Огромных изменений, делаемых мельком.
В лесть верят все!
Особенно в таковую,
Что незаметная совсем.
Хотя такую ведь простую!
Мы закрываем глаза на пустяки,
Которыми медленно меняют нашу жизнь,
Но верно. Закрывая глаза на них,
Не открываем их, когда всё сменилось набекрень.
Оглянись на десять лет назад иль двадцать,
Может видны измены, велики…
Когда меняется малое, в целом на это глядеть
Бы. Но эти оценки не ввечно легки.
В лесть свою ты веришь сам,
Коль в зеркале твоём человек, оценивающий
Мелочи в общем, а не отдельно
От ситуации и иных мелочей.
Ложь ужасна  ̶  то не спорно:
Особенно ложь себе самому.
Ложь ли ужасна? Я бы поспорил;
Важней чаще то, верят ли лгуну.
Но ежели лгун со лгуном встречаются,
Минус на минус тут плюс не даёт.
Если ж ты врёшь тебе, то так получается,
Кто из вас и кому тут по-своему лжёт?
Великая, прекрасная, сильная, скромная
Принцесса изгнана неспроста.
Она  ̶  королевской крови последняя
Капля, что в замке занозой была.
Для правдивых условно властей.
Когда она была мала,
Сменивших здравый смысл до костей
Мелочей не замечала.
Если всё за раз переменить,
Возмутятся разумные.
Если на сотни частей разделить,
Число неразумных узнаем правдивое.
Слабостью строится мир и покой,
В данном случае  ̶  без мира и покоя.
Терпение растёт от глупости большой,
Верности и веры. Непростое
Ничуть дело глухому песню спеть,
Немому выдать речь, слепому на картине
На белого медведя указать.
Но коли есть леченье, почему нет?
Недеянью доверия замка покой
Свой свет излил однажды.
Что сотворено рукой,
Пусть, не бывает дважды,
Но если новым королям
До древних будет и далёко…
Плевать! Хорошо, как говорится, там,
Не где нас нет, а где свободно
От того, что нам неблизко.
Меняющим мелочи легко людей вести;
Недооцениваются часто риски,
Но оценил уж наш Джейси.
Через какое-то время (пусть месяца два)
На собраньи уж больше людей было,
Коллегой приведённых вновь, ну а принцесса
Лишь уверенности в правде добавляла
Им. «Аве  ̶  ложный идол вам,»  ̶
Говорил Джейси тем да
Просветлённым наглецам.
«РАвенство  ̶  высшая ценность.»
Судьи, порою, бывают глупцами,
Чаще же  ̶  их вовсе нет.
Ну, а если между нами,
Обычно нечего судить.
В глубине человечности хранится
Пониманье о ненадобности судей
Вне стен суда. Но всяк пытается
Нелюдим казаться для людей,
Как кажется порой.
Странный человек вообще:
Самый близкий  ̶  нам чужой,
А незнакомец иногда ближе.
Так и для коллеги чужд Джейси.
Ночью коллега той спал неспокойно,
Тряслись от чего-то руки,
И мысли были только об одном:
«Знаменитый самый сын
Лучше б был не знаком никому:
Как отец деревья пилил
И достиг бы он успеху
В столах, стульях, сундуках.
Стал я зверушкой для Джейси!
Никому он не внушал б ни страх,
И ни тревожил! Попроси
Прощения ты не только моего,
А всех, ведь лжёшь ты этим глупцам
Верным! Твои слова ничего
Общего не имеют к твоим словам,
Что ты молвил тогда...
Ты думаешь, что ты — мессия,
Но всем плевать!
Ты должен был противостоять,
А полагаешься на девчонку!
Говоришь нам о поддержке малых,
Но сам ближним врёшь в лицо!
В замка бело-белых залах
О горестях простых людей
Не знать, а ведать лишь о танце,
Чае и клеветах всех мастей!
Посмотрим, кто посмеётся в лице,
Чьим станет замок и кем будет трон
Занят в счастливом конце.
Кровавой чайки хладный поклон
Светится в лике, принцесса! Тебе
Его не скрыть или не унять.
Ты — и есть Верха!
И пора б тебе это принять.
Ноша ведьмы была не легка,
Но твоя станет смертной,
Ведь лжёшь ты этим глупцам!
Управление страной
Нельзя оставить регентам,
Но ты доверчиво неправа!
Ты думаешь: "Государство — это я",
Но всем, пойми же ты, плевать!
Страна давно тобою лично продана…»
Утро пышет холодом.
Что же дальше?
Под лжи туманом
Видно что-либо ещё?
Собрали связями человек сто;
Договорились на площадь идти,
Вышли. Душ разъярённый костёр
В глазах толпы продолжает расти.
Социум порою неостановим…
«аве» для мира, как ране соль!
Принцесса, Джейси идут впереди,
Коллега шагает чуть поодаль.
«Верха!»  ̶  возгласил Джейси,
Народ за ним вопль подхватил голодно.
В сердце Джейси с высоты башни
Вдогонку стрела прилетела ещё одна.