love is..

***

Ландо всегда учили, что самое главное в их мире, мире большого спорта, – это имидж. Безупречный фасад, который не дрогнет под прицелом камер, не пошатнется от едких заголовков. И он был мастером этого фасада. Но сейчас, глядя на неё, на «идеальную» девушку, с которой его связывал контракт, а не чувства, он ощущал, как этот фасад медленно, мучительно трескается изнутри.

Магуи Корсейро сидела напротив, в дорогом ресторане, который они выбрали для очередного «свидания на публику». Её улыбка была отточена до совершенства, каждый жест – выверен, каждое слово – безопасно и правильно. Она смеялась над его шутками чуть громче, чем следовало бы, и касалась его руки чуть дольше, чем было бы естественно. И в каждом этом движении, в каждом звуке он чувствовал не любовь, не нежность, а холодный, расчетливый механизм.

Отвращение поднималось изнутри, как волна тошноты. Оно не было бурным, нет. Оно было медленным, липким, обволакивающим. Оно начиналось с легкого покалывания на затылке, когда она в очередной раз называла его «милым» перед журналистами, а он видел в её глазах лишь отблеск фотовспышек. Затем оно спускалось к горлу, когда она, оставшись наедине, тут же отстранялась, её лицо становилось пустым, а голос – деловым.

Ландо раздражало всё: её идеальный маникюр, который никогда не скалывался; её приторный парфюм, который душил его, напоминая о фальши; даже то, как она держала вилку – слишком правильно, слишком выверенно. Он видел в ней отражение себя – того, кем он вынужден был быть, – и это было невыносимо.

Каждое её прикосновение вызывало не дрожь предвкушения, а желание отдернуть руку, отстраниться, стереть этот контакт. Ее поцелуи, предназначенные для камер, были холодными и безжизненными, как манекен. И после каждого такого «выступления» он чувствовал себя грязным, оскверненным, будто предал не только себя, но и ту, чьё имя он боялся произносить даже в мыслях.

Потому что она, та другая, была всем, чего не хватало в этой такой суматошной, но при этом настолько стерильной в сфере медиа, жизни. Её смех был искренним, её объятия – теплыми и настоящими, её взгляд – глубоким и понимающим. С ней он мог быть собой, не играть роль, не притворяться. И это знание, этот контраст, делал фальшь рядом с «пиар-девушкой» еще более невыносимой.

Отвращение было не к ней лично, а к ситуации, к этой тюрьме из золотой клетки. К тому, что он вынужден был продавать себя, свои чувства, свою жизнь за имидж, за контракты. И каждый раз, когда Ландо улыбался Магуи на камеру, он чувствовал, как внутри него что-то умирает, оставляя после себя лишь едкий привкус горечи и вины. Вины перед собой, перед истинной любовью и перед той, в чьих объятиях вновь хотел бы оказаться хотя бы на мгновение.