Овечка

Вуз в нашем городе был один, и полностью платный. Мама поднимала меня одна, денег не было. И тогда она решилась — после стольких лет молчания позвонила моему отцу.

Он согласился дать деньги. Но с условием: я должен с ним разговаривать. Абсурд. Если хотел говорить — почему ждал семнадцать лет? Мама сказала, что выбор за мной. Я согласился. Не для себя. Для нее.

Он требовал встречи. Я отказывался. Но он каким-то образом узнал, в какой я школе. Помню, я вышел после уроков, увидел его сообщение: «Во сколько заканчиваешь?» Не ответил. Сделал вид, что не заметил, и пошел дальше.

Перешел дорогу и услышал, как меня окликают. Оборачиваюсь — и сердце замирает. В окне машины я увидел лицо отца моей младшей сестры. Человека, который когда-то заменил мне папу. На миг стало спокойно. Я подошел ближе — и по телу ударил ледяной ток. Это был не он. Это был тот. Мой отец.

Я попытался уйти, но он резко вышел из машины и схватил меня за руку. Его хватка была железной.
— Я не хочу тебя видеть, — выдавил я.
— Садись в машину, поговорим, — его голос был спокоен, но в нем слышалась сталь.
Я отказался. Тогда он сделал то, от чего меня до сих пор коробит: обнял меня и грубо, влажно поцеловал в щеку. Его борода впивалась в кожу.
— Я так хотел тебя увидеть, — прошептал он.
Я вырвался. Он не стал бежать за мной, но ехал рядом на машине, каждые несколько метров останавливаясь и предлагая подвезти. Я дошел до остановки и влетел в автобус, как в убежище. Задыхаясь. Мои руки дрожали.

На следующий день я увидел его у школы. Развернулся и побежал обратно. Я простоял у входа час, надеясь, что он уедет. Но дорога домой была только одна. И когда я переходил улицу, он снова загородил путь машиной.

На этот раз он не просто остановил. Он вышел и затащил меня в салон. Я пытался сопротивляться, но его сила была абсолютной. Он привез меня к себе в дом. Там были двое других детей, мальчик и девочка. Они были альбиносами, как и я.
— Садись, — он усадил меня рядом с ними на диван. — Познакомься, это твои брат и сестра.
Он смотрел на нас троих с странной улыбкой. Будто мы были его коллекцией. Его трофеями.

И тогда он начал. Он целый день «обнимал» меня. Его объятия были не объятиями, а будто способом продемонстрировать власть. Он сжимал меня так, что на следующий день болели плечи и спина. И все это время он шептал мне одно и то же слово:
— Овечка.
Оно звучало ласково и ужасно одновременно.
— Овечка снова боится? Не бойся, я всего лишь хочу увидеться.
— Овечка, садись в машину, я тебя не трону, просто поговорим.

Он отпускал двусмысленные, пошлые шутки, которые дети бы не поняли. Мне хотелось провалиться сквозь землю от стыда. Я был загнан в угол. Я не мог дать отпор, не разрушив невинность других детей. Я не мог ничего сделать. Я мог только сидеть с дрожащими руками, впившимися в подлокотник дивана, чувствуя, как он прижимается сзади, и слушать его мерзкий шепот.

«Овечка».

Это слово въелось в мозг. Оно стало навязчивой мелодией, звучавшей в голове без перерыва. Я смотрел в зеркало на свои бледные волосы и кожу и видел только ее. Овечку. Беззащитную, загнанную, немую.

Прошло три месяца. Три месяца молчания. Три месяца, за которые он больше не появлялся, но его присутствие витало в каждом углу моей комнаты, в каждом отражении.

Я не мог больше. Я подошел к маме. Мне было страшно за нее. Мне было безумно стыдно. Но я сказал. Я не стал вдаваться в самые жуткие подробности, но сказал главное: что он совершил со мной нечто ужасное. Что его прикосновения были неправильными, его шутки — грязными, а его слово «овечка» резало как нож.

Мама долго молчала. А потом заплакала. Не тихо, а рыдая, разрывающим душу плачем, который, казалось, не закончится никогда.
— Мне не надо было рассказывать, — прошептал я, чувствуя, как меня разрывает чувство вины.
— Надо, — сквозь слезы выдохнула она. — Надо было. Прости меня. Прости, что не уберегла.

Она все поняла. Она увидела ту самую боль, которую когда-то увидела в глазах соседской студентки, к которой он приставал. Только теперь жертвой был я. Ее сын.

Он больше не появлялся. Но иногда, в полной тишине, мне кажется, что я снова слышу его шепот. И щека, которую он поцеловал против моей воли, снова начинает гореть.