...

первая и последняя часть

Душный воздух в комнате Майки был густым, как сироп, и сладким от запаха дорогого табака и чего-то неуловимого, что щекотало ноздри — запаха желания. Такемичи чувствовал себя не в своей тарелке, его простая футболка и джинсы казались грубым пятном на фоне бархатного беспорядка, царившего здесь.

Изана полулежал на диване, поджав ноги, его острый, как лезвие, взгляд скользил по Такемичи с ног до головы. Майки расхаживал по комнате, его движения были плавными и опасными, как у крупного хищника. Они оба смотрели на него, и Такемичи не понимал, почему не может отвести глаз. Почему его сердце колотится так громко.

— Расслабься, Таки-кун, — голос Майки был низким, бархатным, он подошёл вплотную. Его пальцы, удивительно нежные для главаря банды, коснулись виска Такемичи, отводя прядь волос с его лба. — Мы же просто друзья, верно?

— Д-да, — выдавил Такемичи, чувствуя, как горит щека под этим прикосновением.

Изана молча встал и встал за его спиной, отрезая путь к отступлению. Его дыхание коснулось шеи Такемичи, заставив того вздрогнуть.

— Всегда таким упрямым был, — прошептал Изана прямо в ухо. — С детства. Ничего не замечал.

Такемичи хотел спросить, что он имеет в виду, но слова застряли в горле. Пальцы Майки скользнули ниже, едва касаясь мочки уха, линии челюсти, остановившись на ключице. Каждое прикосновение оставляло на коже невидимый ожог.

Именно Майки начал первым. Его рука скользнула под простую хлопковую футболку Такемичи, ладонь оказалась на его животе, и Такемичи аж перехватило дыхание. Он попытался отодвинуться, но спиной наткнулся на Изану, который крепко держал его за плечи.

— Не убегай, — тихо сказал Изана, и в его голосе сквозь привычную насмешку пробивалась странная, неподдельная дрожь.

Майки, не отрывая взгляда от глаз Такемичи, медленно задрал ему футболку. Прохладный воздух коснулся кожи, заставив ее покрыться мурашками. Взгляд Майки упал на его грудь, на невыразительные, бледные соски, которые от этого внимания будто сжались.

— Чувствительный? — тихо спросил Майки, и его большой палец, шершавый от множества старых шрамов, медленно, с невыносимой нежностью провел вокруг одного соска.