Глава 19

117 3 0

- Серена, это ты? - раздался из глубин кабинета трубный глас Гиффорда.
Серена, с чемоданом в руке, остановилась рядом с открытой дверью.
- Да, Гифф, это я, - устало отозвалась она.
- Эй, мисс Рена! - обратился к ней дед, сидя в кожаном кресле, и даже поднял в приветственном жесте чашку кофе. - Я рад, что ты вернулась.
- Спасибо, дедушка.
Ей так хотелось сказать, что она рада своему возращению в родной дом, но в данный момент ею владела одна лишь усталость. Боже, с каким удовольствием она свернулась бы калачиком на восточном ковре между двумя псами и проспала бы целую неделю, а то и две-три. Оба пса подняли головы и вопросительно посмотрели на нее. Один даже негромко тявкнул, после чего лениво перевернулся на бок, как будто лай отнял у него последние силы.
Гиффорд отложил документы и вышел из-за стола ей навстречу. Вид у него был здоровый, бодрый и, как обычно, задиристый. На щеках играл легкий румянец. В глазах светились ум и проницательность. Седые волосы были всклокочены - старик явно не раз за утро причесывал их пятерней.
- Где тебя носило, черт побери? - потребовал он ответ. - Ты должна была вернуться два часа назад. Одиль ждала тебя к ужину и до самой последней минуты не накрывала на стол.
- Извини, дедушка. Мой рейс опоздал.
- А что, в Чарльстоне нет телефонов? - парировал Гиффорд со свойственным ему сарказмом и неодобрительно посмотрел на внучку. Затем, взяв у нее из рук чемоданы, зашагал с ними по коридору.
Серене осталось лишь, собрав последние силы, пуститься за ним следом. Деду уже почти восемьдесят, но по части энергии он даст ей фору на сто очков вперед. Просто поразительно!
Гиффорд остановился у дверей ее комнаты и поставил чемоданы на пол.
- Я уже было испугался, что своим ворчанием отбил у тебя всякое желание возвращаться сюда, - проворчал он, распрямляя спину, и посмотрел ей в глаза. Его собственные светились любовью и теплотой. Дед словно просил у нее прощения.
- Нет, - улыбнулась Серена. - Ничего ты не отбивал, старый ворчун. Да и я не из пугливых.
- Что верно, то верно, - согласился Гиффорд и гордо расправил плечи. - Еще бы, ведь ты носишь фамилию Шеридан! Иначе и быть не может.
Он вновь окинул ее пристальным взглядом и отрешенно вздохнул. Затем поднял старые, морщинистые руки и положил ей на плечи.
- Я рад, что ты вернулась, Серена. Знаю, это я втянул тебя в эту авантюру, но ведь тебе никто не мешал сказать «нет». И все же ты этого не сделала. Я рад.
Серена обхватила деда за талию и прижала к себе. То, что они пережили, коренным образом изменило их отношения, причем не в лучшую сторону; однако, когда все вновь вернулось на круги своя, самое главное в них осталось неизменным.
- Я люблю тебя, дед, - прошептала она, отстраняясь от него.
Гиффорд покраснел и уставился себе под ноги, как будто устыдившись столь откровенным признанием.
- Собираешься охотиться за этим великаном-каджуном? - ни с того ни с сего спросил он.
Этот неожиданный вопрос застал Серену врасплох - у нее не было даже мгновения на то, чтобы придумать правдоподобную отговорку. Вместо ответа она лишь покачала головой и перевела взгляд на пол, опасаясь посмотреть деду в глаза. Тот, с его проницательностью, сразу все поймет.
- В чем дело? Или ты считаешь, что он тебе не пара, потому что не носит дорогих костюмов, шелковых галстуков и не читает «Уолл-стрит джорнэл»?
Реплика деда вернула Серене боевой дух. Она гордо вскинула подбородок и сердито посмотрела на Гиффорда, однако мгновенно поняла: он в очередной раз подначивает ее, как то за ним водится.
- Неправда, и ты сам это прекрасно знаешь, - спокойно ответила она.
- Да, ему несладко пришлось. Но Лаки хороший парень, - ворчливо заметил Гиффорд.
- Я знаю. Может, в один прекрасный день он и сам это поймет. Я не могу заставить его в это поверить.
- Ты его любишь?
- Да.
Гиффорд нахмурился, и его кустистые брови сошлись на переносице.
- То есть он тебе нравится, но вести на него охоту ты не намерена.
- Дед, речь идет о человеческих отношениях, а не об охоте, - сухо возразила Серена. - Я же не могу явиться на болота, вооруженная ружьем, и силой заставить его переехать ко мне. Не в моей власти и не в моих силах притащить его сюда, в этот дом. И вообще, как можно заставить человека полюбить тебя? На Лаки давит груз прошлого. Есть вещи, с которыми он должен разобраться сам. А когда он разберется - при условии, что это произойдет, - может, тогда он поймет, что нам хорошо вместе.
- Что ж, хотелось бы надеяться, - смягчился Гиффорд и задумчиво потер подбородок. - Лично мне было бы неприятно думать, что это я подтолкнул тебя в его объятия, чтобы ты потом страдала. Хотя, если честно, я не прочь обзавестись правнуками.
- Гиффорд! - возмущенно воскликнула Серена и слегка зарделась.
Впрочем, старик даже бровью не повел. В его глазах не было и капли раскаяния.
- Смотрю, ты вся извелась. Стала тощая, как последний щенок в помете, - заметил он, окидывая ее глазами с ног до головы. - Надо сказать Одили, чтобы она тебя как следует подкормила.
Серена лишь покачала головой:
- Не надо ее попусту беспокоить. Я поужинала в самолете.
В ответ на ее реплику Гиффорд презрительно фыркнул и направился по коридору в сторону кухни.
- Тоже мне, в самолете... Ту дрянь, какой там потчуют, я не скормил бы даже собственным псам.
Серена проводила его взглядом. Одной из причин, вынудивших ее вернуться домой, была ее убежденность в том, что после всего случившегося Гиффорд нуждается в ее присутствии. К счастью, похоже, она заблуждалась. Старик в состоянии прекрасно позаботиться о самом себе. А чтобы не испортить с ним отношения, ей самой придется жить в постоянном напряжении.
Серена занесла чемоданы в комнату. Здесь она сбросила с ног туфли, сняла слегка помявшийся дорожный костюм, надела домашний халат и решила разобрать вещи, прежде чем ее свалит усталость.
Делала она это медленно и как-то совсем механически. Впрочем, в последнее время все ее движения были механическими. Она жила как будто на автопилоте. Без всякого энтузиазма занималась ежедневными вещами. Умом, тем более умом дипломированного психолога, она понимала: рано или поздно эта летаргия пройдет. А пока ей остается лишь пережить это время, день за днем действуя подобно автомату. Разумеется, ничего хорошего в этом нет, но это лучше, чем ничего. В более философские моменты Серена размышляла о том, добавит ли собственный опыт ей эмпатии в общении с пациентами - при условии, что те у нее будут.
Она вернулась в Чарльстон, чтобы завершить все незавершенные дела, перенаправить пациентов другим психотерапевтам, продать квартиру и попрощаться с друзьями. Все это ей удалось без особых хлопот. Завтра она поедет в Лафайетт и начнет присматривать себе офис. По идее, ей полагалось с радостью и уверенностью смотреть в будущее, но - увы. Вместо них ею владело оцепенение, притуплявшее все ее чувства.
Слишком многое произошло в ее жизни за столь короткое время. Неудивительно, что она, не выдержав столь колоссальной эмоциональной нагрузки, как будто впала в спячку. Это не что иное, как защитный механизм. Казалось, нервы ее оголены и любое прикосновение к ним вызывает нестерпимую боль. Способность чувствовать возвращалась к ней лишь поздно вечером, когда она, усталая и одинокая, лежала не сомкнув глаз и пыталась отогнать от себя тяжкие мысли. Вот тогда они вновь обрушивались на нее высоковольтным зарядом душевной боли, которая, отступив, оставляла после себя лишь пустоту.
С момента кульминации событий в Шансон-дю-Терр прошел месяц. Впрочем, еще предстояли судебные слушания. Предполагалось, что показания должны дать Мейсон, Уиллис, Перре и Перри Дэвис, который, по сути дела, выступал в качестве посредника между Мейсоном и обоими головорезами. А вот Лен Берк отделался лишь легким испугом. К сожалению, не нашлось веских доказательств его причастности к преступлению. Алчность - не повод для судебных обвинений. Шелби во всем созналась сама и, как участница заговора, получила условный срок. Взяв с собой детей, она переехала к родителям Мейсона в Лафайетт. Кстати, тем удалось собрать для сына сумму залога, и теперь они были заняты тем, что пытались найти для него самого лучшего адвоката, какого только можно купить за деньги. Город полнился слухами о том, какие тайные сделки проворачиваются для того, чтобы замять скандал, однако никаких официальных заявлений пока сделано не было.
Серена поймала себя на том, что все это ей, в сущности, неинтересно. Ее было все равно, какое преступники получат наказание, какая будет назначена сумма ущерба. Потому что никакие деньги не способны вернуть утраченное доверие, компенсировать разочарование в людях. Ей хотелось лишь одного - поскорее забыть эту историю и жить дальше.
Гиффорд вновь поселился в Шансон-дю-Терр как полновластный хозяин поместья, как будто ничего не случилось. А если и случилось, то давно перешло в область туманных воспоминаний. Он уже планировал строительство нового сарая для сельскохозяйственной техники, не говоря уже о более мелких ежедневных делах. С Джеймсом Арно они уже начали подумывать о том, а не сделать ли лангустов новым источником дохода, помимо сахарного тростника.Как то бывает, жизнь постепенно вернулась в обычное русло. Раны со временем затянулись, оставляя после себя почти невидимые глазу шрамы - по крайней мере, заметные лишь тем, кто сам все пережил. Серена положила в комод последнюю стопку белья и задвинула ящик, а когда подняла глаза, то встретилась взглядом с собственным отражением в любимом зеркале. Что самое поразительное, внешне она ничуть не изменилась - на нее смотрело то же лицо, что и до всей этой истории. Даже царапины и синяки, оставленные той ужасной ночью на болотах, и те зажили и исчезли навсегда. Ей же почему-то казалось, что недавние события должны были оставить на ее лице неизгладимый след, который был бы виден всему миру. Но нет, если она и носила какие-то шрамы, то только шрамы душевные.
Лаки тогда уехал вместе с помощником шерифа, и с тех пор они не виделись. Он так и не вернулся к ней. Серену это задело за живое. Ей казалось, что сердце ее разбито, причем навеки. Она даже подумывала о том, а не отправиться ли ей на болота, чтобы первой напомнить ему о себе, однако в конце концов отказалась от этой затеи. С одной стороны, ей не хотелось его терять. С другой - она отлично понимала, что навязывать ему себя не стоит. Пусть он сам примет решение. Разве может она принудить его любить себя? Принудить мечтать о совместном будущем? Он сам должен понять, что без нее его жизнь пуста. Понять, что прятаться от мира - бесполезно, это не ответ на вопросы, которые ставит перед людьми жизнь.
Впрочем, вскоре она поняла, что никаких решений он принимать не намерен.
Возможно, она в нем ошиблась. Возможно, он вообще никогда ее не любил. Возможно, их близость была лишь мимолетной страстью, подогретой обстоятельствами, в которых они оба оказались. Возможно, она была единственной, к кому он испытывал нечто большее, нежели обыкновенную похоть. Возможно, она была единственной, кто ощущал эту душевную пустоту.
Выдвинув ящик комода, Серена вытащила выцветшую рабочую рубашку и тотчас отругала себя. Вот это уже ни к чему. Нормальные люди так не поступают. Более того, разве это поможет ей залечить душевные раны? Внутренний голос подсказывал ей, что торопиться не стоит - время, лучший лекарь, сделает свое дело. И никакой из известных ей методов психотерапии не способен изменить тот факт, что она по-прежнему любит Лаки Дюсе и что ей больно его потерять. Никакие сеансы, никакие консультации не способны изменить тот факт, что ей не хватает его, особенно по вечерам, когда она валится с ног от усталости; и как было бы здорово, если бы она могла положить голову ему на плечо! И поэтому руки ее сами тянулись к комоду, чтобы извлечь оттуда старую рабочую рубашку. Серена была бессильна их остановить, когда они подносили мягкую ткань к щеке и она вдыхала ее запах.
Не проходило и часа, чтобы она не думала о Лаки. Ей постоянно не давал покоя вопрос: интересно, а что он сейчас делает? По-прежнему гоняется за браконьерами? Все ли с ним в порядке? Она не могла выбросить его из головы и постоянно рисовала мысленные картины. Вот он работает шестом в своей пироге, которая неспешно плывет по протокам болот. А может, сидит у себя в студии и в задумчивости смотрит на холст? Она просто не могла не думать о нем. Ей постоянно хотелось знать, что он делает в эти минуты и, самое главное, скучает ли он по ней.
Лаки поступил так, как считал единственно правильным, если не сказать благородным. То есть оставил ее. Что тем более смешно, если учесть, с каким упорством он старался доказать ей, что ничего хорошего собой не представляет. Иногда ее это злило, стоило ей задуматься о нем. Кто он такой? Кто вообще давал ему право решать, что хорошо для нее, а что плохо? Но чаще наполняло душу болью и тоской - ведь Лаки считал себя недостойным ее любви. Иногда же она говорила себе, что, может, он действительно знает, как лучше, и она должна постараться забыть о нем и жить дальше так, как жила раньше. Увы, ей не хватало мужества сказать себе такие слова, особенно по ночам, когда она лежала в постели, не в силах сомкнуть глаз.
Прижав к себе старую синюю рубашку, Серена закрыла глаза и вздохнула. Боль тотчас же проникла за защитный барьер, который она возвела вокруг себя. Через открытую балконную дверь в комнату проникали ароматы и звуки ночи, а вместе с ними и воспоминания о тех мгновениях, когда в этой самой комнате они с Лаки предавались любви.
Никакой другой мужчина не заставлял ее чувствовать то, что она чувствовала с ним. Никто другой, кроме него, не смог пробить защитный панцирь, чтобы извлечь из-за него настоящую женщину. Нет, это просто не укладывается в голове! По идее, Лаки - отнюдь не тот, в кого она могла влюбиться. Как вообще ей мог вскружить голову этот дикарь? Как так получилось, что она сходит по нему с ума? Такого просто не может быть. Увы, как она ни старалась, она не могла найти ясный и логический ответ на собственный вопрос. И все же все было именно так. Никакой другой мужчина не мог сделать то, что легко удавалось Лаки, - заставить трепетать каждую клеточку ее существа, наполнить ею сердце страстью и желанием. Более, того, Серена подозревала - а может, даже была в этом уверена, - что никогда и не сможет.
Это ты ради меня так нарядилась, красотка?
Эти слова проникли в ее сознание, словно дым, как туман, что поднималcя с болот. Серена смотрела на себя в зеркало, и на какой-то миг ей показалось, будто он стоит позади нее. Она была готова поклясться, что чувствует, как он пожирает ее глазами, как эти руки художника тянутся к ее плечам, чтобы прижать ее к себе. Она закрыла глаза и еще сильнее прижала к груди рубашку, мысленно рисуя себя в его объятиях.
- Серена?
От неожиданности сердце едва не выпрыгнуло из груди. Она тотчас обернулась на дверь.
- Шелби?
Серена не стала притворяться. Она действительно не ожидала увидеть сестру и не собиралась изображать по этому поводу особую радость. Они не виделись с того рокового дня, когда в последний раз встретились в кабинете Гиффорда. Серена, как ни пыталась, была бессильна заставить себя проявить инициативу. Шелби также не горела желанием ее видеть. Серене не давал покоя вопрос, сколько это еще продлится. И вот теперь, похоже, ответ нашелся сам собой.
- Мне можно войти? - спросила Шелби голосом совершенно постороннего человека.
- Разумеется, - ответила Серена, складывая на груди руки, в которых все еще была зажата рубашка Лаки.
- Я приехала забрать последние вещи, - пояснила Шелби, входя в комнату, и закрыла за собой дверью.
Серена не стала спорить, хотя ей и было прекрасно известно, что все вещи Шелби и Мейсона давно упакованы и отвезены в Лафайетт. Все-таки Шелби решилась первой сделать шаг к примирению. Но тогда зачем ей понадобились отговорки?
Серена молча наблюдала за тем, как сестра обошла комнату. Шелби была какая-то другая, притихшая. Она переходила от одной вещи к другой, то поправив абажур здесь, то разгладив салфетку там. Как всегда, одета она была безукоризненно. В этот вечер на ней было яркое летнее платье с пышной юбкой. Золотистые волосы зачесаны назад волосок к волоску и уложены на затылке в шиньон. Чего на ней не было - так это столь любимых ею украшений. Исключение составляло лишь обручальное кольцо.
Серена наблюдала за ней с каким-то отстраненным любопытством. Первый прилив чувств остыл и откатился назад, оставив после себя привычную уже пустоту. Кроме того, Серену терзало смутное подозрение, что в Шансон-дю-Терр сестру привели отнюдь не родственные чувства.
- Полагаю, ты все еще сердишься на меня, - сказала Шелби, и Серене послышались в ее голосе легкие нотки раздражения, как будто сестра считала, что сердиться она не имеет права. Впрочем, ее движения, то, как она то и дело бросала косые взгляды, все это говорило о том, что Шелби нервничает, не зная, какой ответ последует.
- Нет, - ответила Серена, наблюдая за ней в зеркало.
Шелби подняла глаза и нахмурилась.
- Серена - примерная девочка, - с упреком произнесла она. - Чего еще я могла ожидать? Прощайте всех, кто согрешит против вас.
- Я не сказала, что простила тебя. Я сказала, что не сержусь. Потому что, когда я думаю о тебе, никакого гнева я не чувствую.
- А что же ты чувствуешь?
Серена задумалась и, немного помолчав, ответила:
- Не знаю, есть ли этому название. Наверно, печаль или что-то в этом роде.
Их взгляды встретились в зеркале. Неожиданно Шелби погрустнела, и это не было притворством.
- Мы с тобой, хотя и сестры, все же никогда не были близки, - печально произнесла она.
- Да, боюсь, что так оно и было, - ответила Серена, покачав головой.
Шелби сделала несколько шагов ей навстречу, пока наконец они не оказались рядом - рядом, но не касаясь друг друга, столь похожие внешне и вместе с тем такие разные. Ее взгляд был устремлен в зеркало, где сейчас они отражались обе.
- Ну почему мы так похожи друг на друга и вместе с тем два совершенно разных человека? - прошептала она, как будто обращаясь с вопросом к себе самой.
Серена не спешила с ответом. Потому что легких ответов не существовало. Как психолог, она могла бы процитировать целый набор теорий на эту тему, однако, как сестра, понимала, что они ничего не стоят. Как сестра, она знала одно: они с Шелби стоят по разные стороны пропасти, такой широкой и глубокой, что перекинуть через нее мост практически невозможно. Вполне вероятно, в прошлом был некий момент, когда они могли протянуть друг другу руку, найти общий язык, но, увы, момент этот был бесповоротно упущен, и обе они прекрасно это знали.
- Честное слово, мне жаль, что все так получилось, - наконец выдавила Шелби. В глазах ее стояли слезы.
Эта фраза - наверно, это и есть то самое извинение, на какое Шелби только была способна, печально подумала Серена. За ними не стоит никакого раскаяния, никакого сожаления по поводу того, что произошло. Шелби была не из тех, кто готов признать свою вину. Она была как тот воришка, который сожалел, что попался на краже, а не о том, что совершил преступление. Ей просто было жаль, что все так получилось.
- Мне тоже, - печально откликнулась Серена, прекрасно понимая, что обе имеют в виду совершенно разные вещи.
Неожиданно черная бездна, царившая в ее душе, наполнилась самыми разными чувствами - как будто внутри ее прорвало плотину - и, как она сказала в ответ на первый вопрос Шелби, самым сильным из них была горечь. Да, внешне они похожи, но что бы там ни было между ними, теперь оно умерло, и ею владела лишь скорбь по потерянной душе.
- Честное слово, Серена, - прошептала Шелби, все еще глядя на их отражение в зеркале. - На тебя жутко смотреть.
- Ничего, все пройдет.
- Наверно, ты права, пройдет.
- А вы как?
- Ничего, как-нибудь справимся, - ответила Шелби, с вызовом вскинув подбородок, и отошла на шаг назад. Расстояние между ними увеличилось, а ее отражение в зеркале сделалось меньше. Когда она наконец дошла до двери и взялась за дверную ручку, Серена обрела голос.
- Шелби! - Их взгляды снова встретились. - Смотри, береги себя.
По щеке сестры скатилась одинокая слеза, губ коснулась слабая улыбка.
- Ты тоже.
Серена проводила сестру взглядом. Ощущение было такое, будто она теряет частичку самой себя - частичку, о существовании которой она раньше даже не догадывалась. Затем, валясь с ног от усталости, она заползла в постель, все так же прижимая к себе рубашку Лаки, свернулась калачиком и сделала то единственное, что у нее хорошо получалось в эти дни, - лила слезы до тех пор, пока сон не сморил ее. Гиффорд неслышно проскользнул в комнату. Поставив на комод тарелку, он обошел кровать, чтобы взглянуть на спящую внучку. Серена то и дело всхлипывала во сне, а щеки ее все еще были мокрыми от слез. К груди она прижимала мужскую рабочую рубашку. Гиффорду тотчас вспомнилось, как в детстве она таскала за собой по дому старое желтое одеяло.
Ему вспомнился день, когда они хоронили ее мать. В тот вечер он так же проскользнул в детскую, чтобы проверить, как там спят его внучки. Роберту это даже не пришло в голову, так как он все еще был погружен в скорбь. Когда он вошел к ним в спальню, Серена лежала поверх одеяла. Она даже не сняла с себя черное бархатное платьице и белые колготки, в которых присутствовала на похоронах. На одной ноге - черная лакированная туфелька, вторая валяется рядом с кроватью. Тогда ее щеки тоже блестели от слез, и она прижимала к груди старое дырявое одеяло.
Он помнил это, как будто то было вчера, хотя сегодня груз прожитых лет давил на него с особой силой. С тех пор любовь к внучке ничуть не ослабела в его сердце - хотя Серена уже не девочка, а взрослая женщина, а жизнь сделала их отношения далеко не безоблачными. Он по-прежнему остро чувствовал ее боль, словно был с ней единым целым. Его собственные душевные муки по поводу того, что наделала Шелби, были тем острее, что он знал, какой болью все это отозвалось в сердце Серены. Видеть же ее страдания по поводу бегства Лаки было выше его сил. Того гляди у него самого не выдержит сердце.
Гиффорд понимал, что все эти годы был не слишком с ней ласков - если не сказать откровенно суров. Но что бы он ни делал, он делал это исключительно из любви к ней, и потому, глядя, как она мучается, он чувствовал, как его собственное сердце обливается кровью. Увы, не в его силах изменить то, что произошло между ними, равно как не может он убрать пропасть между ней и Шелби. Единственное, что он в состоянии сделать, - это вправить мозги этому наглецу каджуну. Более того, в данной ситуации это было бы очень даже кстати.
Осторожно, стараясь не разбудить Серену, он наклонился над ней и поправил одеяло. Затем, еще раз на прощание посмотрев на нее, медленно повернулся и старческой походкой вышел из комнаты. Проходя мимо комода, захватил тарелку с ужином и, прежде чем выйти за дверь, выключил свет.
Лаки в последний раз проверил веревку, привязанную к носу полузатопленной лодки, затем не торопясь вылез из воды на берег. День был жаркий, настоящее адское пекло. Несмотря на влажность, солнце нещадно палило обнаженную спину, которая уже давно из бронзовой сделалась темно-коричневой. Пот катился градом. Натянув на руки старые кожаные перчатки, он взялся за конец веревки, который до этого обмотал вокруг ствола огромного дерева. И хотя веревка резала руки даже сквозь перчатки, взялся за работу.
Он вот уже несколько недель очищал протоки от всякого хлама, трудясь в буквальном смысле от рассвета до заката. Уже очищены от мусора десятки мест, которые местные жители почему-то решили превратить в свалку. Чего только он не вытащил на свет божий! Старые холодильники, железные кровати, кухонные плиты, матрасы, велосипеды и шины. Работенка не из приятных, что тут скажешь, но ведь кто-то должен ее делать. И он ее делал, причем вкалывая до седьмого пота. К концу дня он валился с ног от усталости, и единственной его надеждой каждый вечер было урвать несколько часов сна.
Когда того требовала работа, он включал двигатель. Впрочем, делал это лишь в тех случаях, когда не хватало собственных сил, чтобы извлечь из воды какой-нибудь тяжелый предмет. А тяжелым предметом могло быть что угодно. Физические усилия проясняли голову, а главное, лишний раз убеждали в том, что если что-то и причиняет ему боль, то только натруженные мускулы.
Лаки взялся за веревку и постепенно натянул - до тех пор, пока не ощутил ее сопротивления. Тяжелая лодка упорно не желала показать из воды нос. Лаки напряг все мускулы до единого. От напряжения слегка потемнело в глазах, все мысли разом улетучились. По лбу, хотя он и повязал его платком, катились огромные градины пота, от которых щипало в глазах. Собрав в кулак последние силы, он подался назад. От усилий тотчас зашумело в ушах. Он даже не услышал рокот лодочного мотора. Саму лодку он заметил лишь тогда, когда та подрулила почти к самому берегу.
Заметив краем глаза Гиффорда, Лаки негромко простонал. Господи, ну почему его не желают оставить в покое? Мысленно сосредоточившись на деле, он поудобней взялся за веревку и снова потянул ее на себя. На этот раз ему удалось сдвинуть утопленную лодку с места, пусть немного, всего дюймов на шесть. Рокот мотора внезапно стих, однако Лаки продолжал делать свое дело, как будто не замечал присутствия Гиффорда Шеридана.
- Когда-то у меня был мул, который тоже тягал всякие тяжести, - произнес старик-южанин. - Он был посмышленее тебя, если хочешь знать мое мнение.
Лаки шумно втянул в себя воздух, поудобней ухватился за канат и потянул еще раз. От напряжения жилы на шее и плечах вздулись. Нос старой лодки подался вперед, и корма выскочила из липкой грязи. Еще пару минут, и допотопное корыто уже наполовину показалось из воды. Лишь тогда Лаки отпустил конец веревки и, подойдя к носовой части, слегка наклонил ее, чтобы вылить воду. Гиффорд все это время сидел, терпеливо наблюдая за его трудами из-под полей старой выцветшей шляпы.
- Эй, ты что здесь забыл? - буркнул Лаки, не отрывая глаз от работы. Он вытащил из лодки небольшой якорь и бросил его на берег. - Мне казалось, ты получил все, что хотел, старик.
- Какая тебе разница, получил я что хотел или нет? Можно подумать, я не знаю, что тебе на всех наплевать, кроме себя.
Лаки ничего не ответил, продолжая вычерпывать из лодки воду. И какая нелегкая принесла сюда этого старика? Можно подумать, ему не хватает в этой жизни неприятностей. И вот теперь вдобавок ко всем ним он вынужден терпеть старого зануду, который как пить дать явился сюда для того, чтобы устроить ему головомойку. Как будто он мальчишка и не отдает себе отчета в собственных действиях. А вот и нет. Он поступил так, как считал нужным.
- Ты разбил ей сердце, - произнес Гиффорд.
Лаки внутренне поморщился. Слова старика стеганули его, словно кнут по незажившей ране. Он попытался сосредоточиться на старом корыте, которое пытался вытащить из протоки, стоя по пояс в воде.
- Я не просил ее влюбляться в меня.
- Нет. Но она все равно влюбилась. Одному богу известно, что она в тебе нашла. Я вот смотрю на тебя и вижу лишь упрямого эгоиста, который наложил сам на себя наказание, как будто решил проверить, осталось ли что-то еще, за что нужно платить, или нет.
Пригвоздив Лаки взглядом проницательных глаз, Гиффорд пожал плечами и вздохнул.
- Черт тебя знает, может, тебе нравится терзать самого себя. Может, тебе нравится думать, что ты мог бы жениться на приличной женщине и прожить вместе с ней счастливую жизнь, но ты этого не сделал, потому что еще больше тебе нравится изводить себя. Да, видно, у католиков привычка такая - брать пример со своих мучеников.
Лаки смерил его свирепым взглядом, но старик даже бровью не повел. Он продолжал сидеть в лодке, слегка сутулясь и засунув большие руки между коленями. Со стороны можно было подумать, что он следит за поплавком. Лаки резко развернулся и, таща за собой старую лодку, направился к берегу. Лишь когда та лежала на берегу прогнившим днищем вверх, напоминая тушу выбросившегося на берег кита, он снова повернулся к Гиффорду:
- Так лучше для нас обоих.
Гиффорд презрительно фыркнул:
- Так проще для тебя самого.
- Какая разница, черт побери! - вспыхнул Лаки и со свирепым видом шагнул к носу лодки, в которой сидел старик. - Ты считаешь, это так просто, взять и уйти? Но скажи, какую жизнь я могу ей дать? Какой из меня муж, черт побери?
- Никакой, пока ты не возьмешь себя в руки. Но я не вижу ни малейших признаков того, что в ближайшее время на это можно рассчитывать, - с сарказмом бросил ему Гиффорд. - Так что я лучше вернусь домой и скажу Серене, что зря она вчера вечером лила слезы. Ты этого явно не стоишь.
Удар пришелся по цели. Даже более, нежели мог предположить Гиффорд. Лаки слышал про слезы его внучки. Однажды поздно вечером он пробрался на галерею Шансон-дю-Терр, чтобы тайком взглянуть на нее хотя бы одним глазом, потому что выносить одиночество было выше его сил. Осторожно заглянув в окно, он увидел Серену: свернувшись калачиком на кровати, она лила слезы на его старую рубашку, которую он ей оставил. Он сказал себе, что поступил правильно, что не заслуживает ее слез. Но видеть ее плачущей, слышать, как она всхлипывает, как шмыгает носом, - этого зрелища было довольно, чтобы его собственное сердце дало трещину.
- Я не могу дать ей то, что ей нужно, - упрямо сказал он, глядя себе под ноги.
- А что, по-твоему, ей нужно? Деньги? Богатый муж? Серена сама в состоянии себя обеспечить. Будь ей нужен богатый муж, она бы давно им обзавелась. Но ей нужно одно - твоя любовь. Если же ты на нее не способен, то бог свидетель, тебя можно лишь пожалеть.
- Она знает, что я ее люблю, - нехотя произнес в свою защиту Лаки.
- Тогда вернись к ней.
- Не могу.
Гиффорд выругался. Его терпение было на исходе.
- Черт тебя побери, но почему?! Назови причину!
Лаки пристально посмотрел на старика, и уголки его рта скривились в едва заметной усмешке.
- Не волнуйся, причина есть.
Старик стиснул зубы. Лицо его вспыхнуло. Казалось, он вот-вот накинется на этого наглеца с кулаками, однако он сдержался.
- Что ж, Лаки, - произнес он и, чтобы успокоиться, сделал глубокий вдох. - Видимо, в одиночестве жить среди болот тебе нравится больше. - Сказав эти слова, Гиффорд взялся за шнур мотора. - А за Серену не переживай. Она сильная. Как-нибудь справится. Ведь не зря она носит фамилию Шеридан.
В следующую секунду мотор фыркнул и гулко зарокотал. Лодка устремилась вперед, унося Гиффорда и оставляя за собой на поверхности протоки пенный след. Лаки остался стоять на берегу, не зная, что ему делать.
Тревожное чувство не оставляло до самого вечера, когда он наконец бросил работу до завтра, а сам отправился домой. Оно ничуть не уменьшилось к полночи, когда он сидел на полу в своей студии - пил и тупо глядел в лунном свете на собственные полотна. Последние несколько недель ему удавалось держать свои худшие порывы в узде... вернее, он делал вид, что не замечает их. Он пытался отгородиться от них, подобно страусу, зарывал голову в песок, пытался задвинуть их с глаз подальше, и вот теперь они вновь напомнили о себе, всплыли на поверхность, словно нефтяные разводы на воде проток. Они цеплялись к нему, вечно напоминали о своем присутствии. Обычно он искал спасения от них за мольбертом или, как сейчас, рассматривая собственные творения.
Впрочем, за кисть Лаки не брался уже давно. Он все надеялся обрести то душевное спокойствие, какое владело им по возвращении из Центральной Америки. Но тогда, когда он брался за кисть, когда наносил на холст смелые мазки, его внутреннее состояние не шло ни в какое сравнение с тем, что он испытал в объятиях Серены. Лишь в них он познал истинное душевное спокойствие, истинное умиротворение, какое до этого даже не надеялся обрести.
Надо сказать, что это открытие его ничуть не обрадовало. Утешение, какое он однажды обрел в этом месте, назад не вернуть. Он отверг то, что предлагала ему Серена, однако обрел не спокойствие духа, а душевные терзания, ощущение мучительного одиночества. Ощущение это было сродни тому, как если бы кто-то вживую вырвал из его тела какой-нибудь жизненно важный орган.
Всякий раз, отправляясь на болота, он думал о том безоглядном доверии, каким она дарила его здесь, в болотной глуши, - а ведь это был предмет ее самых мучительных страхов. Казалось, некая невидимая частичка ее по-прежнему обитала в его доме. Ложась спать, он всякий раз представлял ее с собой в постели, едва ли не кожей ощущая прикосновение ее тела. Стоило ему повернуться, как его обоняние тотчас ловило аромат ее духов. Он ощущал ее присутствие, но не мог прикоснуться к ней, не мог ее видеть, не мог заключить в объятия, не мог попросить ее изгнать из его сердца тьму.
- Будь ты проклята, Серена, - пробормотал он, поднимаясь на ноги.
Внутри его все кипело, и от этой пытки некуда было деться. Стиснув ладонями виски, он, как раненый зверь, метался перед мольбертом, чувствуя, как им овладевает паника. Нет, он может работать до седьмого пота, но это не освободит его от страданий. Они будут всякий раз поджидать удобный момент, чтобы вновь напомнить о себе с новой силой. Он может напиваться до бесчувствия, и все равно они проникнут к нему даже сквозь алкогольный туман.
Едва ли не рыдая от ярости, он схватил с мольберта незавершенную картину и с силой стукнул краем подрамника об пол. Подрамник треснул, словно зубочистка. Тогда он отшвырнул загубленное творение и, словно слепец, спотыкаясь, попятился от него.
- Будь ты проклята, Серена! - кричал Лаки, обращая свой гнев небесам. Он резко обернулся к рабочему столу и одним махом сбросил на пол все, что на нем стояло: баночки, тюбики с красками и кисти. С грохотом они раскатились в разные стороны. Он же продолжал истошно кричать, словно пытаясь с криком выплеснуть душевную боль:
- Будь ты проклята! Будь ты проклята!
Затем, шатаясь, Лаки на нетвердых ногах прошел через всю комнату. Он устал. Устал сражаться с самим собой. Дойдя до стены, Лаки медленно опустился на колени, на тот самый половик, на котором они впервые занимались с ней любовью. Еще никогда одиночество не давило на него с такой силой. Он запрокинул голову, тупо глядя на потолочное окно, в которое лился холодный лунный свет. Из уголков глаз покатились слезы. Они стекали по вискам назад, теряясь где-то в волосах.
В его планы не входило влюбляться в кого бы то ни было. Ему хотелось одного - чтобы его оставили в покое, чтобы никто не вторгался в его жизнь. И вот теперь он один, и ему хочется выть на луну от одиночества.
Если ад существует, то вот он здесь. И Гиффорду еще хватило дерзости обвинить его в том, будто он выбрал для себя самое простое решение!
Серена же назвала его трусом. Она заявила, будто ему жаль самого себя, что ему страшно дать их любви хотя бы один-единственный шанс.
Разумеется, страшно! Потому что он точно знает, что ничем хорошим для них обоих это не кончится. С него же до конца жизни хватит собственной боли. Новая ему ни к чему.
Но Серене сейчас тоже больно - больно, несмотря на его благородную жертву. Боже, еще никогда он не терпел такой агонии! Это было даже хуже того, на что были способны Рамос и его дружки, хотя бы потому, что она, казалось, длилась вечно, не желая отпускать его даже на самый короткий миг. Он тосковал по Серене, и эта тоска отдавалась в каждой клеточке его тела нестерпимой мукой. Ему было больно, потому что он хотел ее. Было больно от чувства вины перед ней. Ведь к чему кривить душой - она права.
Он трус. Ему было страшно вновь испытать нормальные человеческие чувства. Страшно подпустить Серену слишком близко к себе, страшно позволить ей заглянуть ему в душу, потому что одному богу известно, что она может там увидеть. Впрочем, в душу она ему все-таки заглянула и увидела все, что там было, - и плохое, и хорошее, - и это не отпугнуло ее. Она его любит.
Какой же он глупец, что отказался от такой женщины! Ведь только глупец мог навлечь на себя такие страдания.
Глупец, который оттолкнул от себя любимую женщину - якобы из благородных побуждений. Испуганный глупец, которого страшила сама мысль о любви. Глупец, которому нечего было ей предложить, кроме самого себя, потому что вся его жизнь была лишь голым существованием.
И что теперь?
Лаки долго смотрел на лежащую на полу картину. Бывшую картину, потому что холст смялся и теперь валялся на полу бесформенной кучей. Как ему поступить? Выбросить испорченное полотно или все же попытаться его восстановить? Вновь натянуть холст на подрамник и начать все заново?
Ответ сам собой родился в его голове, и в следующий миг на него снизошло умиротворение.
Если Серена заслуживает лучшего мужчину, чем он, что ему мешает стать лучше? Если он ничего не способен ей предложить, что мешает ему изменить себя? Потому что если он перед собой честен, то должен признать: жизни без нее он для себя не видит. Зачем превращать себя в заложника прошлого? В этакого вечного мученика? Может, хватит страданий? Прошлое отняло у него многое - молодость, надежды, семью. Так стоит ли приносить ему в жертву еще и Серену?
Не пора ли оставить старое позади и попытаться сделать первый шаг в будущее? Разумеется, путь ему предстоит долгий, прежде чем он вновь научится радоваться жизни. Но если не сделать этого первого шага, ничего не изменится, все останется по-прежнему. Но нужна ли ему такая жизнь? Стоит ли она того, чтобы так жить дальше?Лаки медленно протянул руку за испорченным холстом и рывком встал на ноги.

Девушка Лаки .Прочитайте эту историю БЕСПЛАТНО!